?

Log in

Oct. 3rd, 2016

Леонард Нефедов. ТОТАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. ВЫВОДЫ ИЗ ТОТАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ


ВЫВОДЫ ИЗ ТОТАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ

НЕСКОЛЬКО ПРИМЕРОВ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТИ УЧЕНЫХ В РЕШЕНИИ НЕКОТОРЫХ ПРОБЛЕМ, ВКЛЮЧАЮЩИХ ПОНЯТИЕ ТОТАЛЬНОЙ ВСЕОБЩНОСТИ.

Окончательная фундаментальность и последнее обоснование

Окончательная завершенная фундаментальность представлялась как обнаружение последней достоверности и установление окончательного обоснования научного знания. В XXвеке ученые осознали, что всякий чисто определенный синтез оставляет место еще более глубокому. Такой синтез не может быть завершен. За прорывной работой К. Поппер признавал «более высокий уровень универсальности». Все, кто думал как Поппер, считали, что чисто определенное знание есть единственно возможное. Но это совсем не так. Не так, поскольку существуют общая сохранность и тотальная неизменность.

Вот если на самом деле существует непротиворечивое постижение реальности, то тем самым решен вопрос об окончательной фундаментальности. Тотальная неизменность и есть та самая единственно возможная фундаментальность, окончательность знания, которую долгое время воображали ученые в качестве наконец-то достигнутого всеобщего абсолютного закона. Под окончательностью мы имеем в виду состояние глобальной теории, которая принципиально не может быть подвергнута изменению.

Единство мира, бесконечность, окончательная фундаментальность не доказываются в процессе научного изыскания, постепенно, в сменяющихся более глубоких объектах исследования. Всеобщее определяется вовсе не так. Всеобщее достигается путем изгнания абсолютизаций. Их не может быть в тотальной неизменности, в мире тожеств. Они принципиально несовместимы с вечным нулем изменения, с вечной повторяемостью. Непротиворечивость, окончательность фундаментальности зависят от вышеозначенных качеств мира. Лишенное абсолютизаций единство мира и окончательная фундаментальность есть одно и то же.

Разумеется, в конкретной науке череда обоснований останется, но в своем бесконечном развитии они будут постепенно приближаться к смыслу итоговой реальности, к дополнительной науке. Последняя представляет собой итоговую картину мира. Только тотальная неизменность, непротиворечивость, исходящая из нее, минует искажений везде, где изображает всеобщее. Именно поэтому она представляет формулу итоговой науки. Эта реальность может служить общетеоретическим маяком конкретному знанию.

Единство эквивалентов

Из понятия общей сохранности следует, что универсальное существование присутствует в любом его эквиваленте. Даже успешно исследуя мир, мы всё же очень далеки от того, чтобы понять, что любые существования мира, включая человека, представляют общесохранные равенства. Предлагаем читателю представить мир в первые сотни миллионов лет, когда еще не было даже водорода и гелия. Это значит, что не существовали законы, которые ныне определяют всё разнообразие изменений. Но это вовсе не значит, что в новой Вселенной вообще отсутствовали все законы. Совершенно ясно, что появлению современных законов во Вселенной предшествовала долговременная трансформация законов, определяющих преобразование существования, до тех пор, пока не появились теперешний бозонный мир и гравитация. Для многих ученых мир представлялся раз и навсегда данным, а после Ньютона – еще и окончательно исследованным. Нынешний же мир и человек плохо понимаются общенаучно, как системы равенств.

Вернемся к этой самой эволюции мира. Чему, спрашивается, обязан набор законов каждого более или менее длительного промежутка времени развития Вселенной? Причина их появления – действие общей сохранности в каждую эпоху изменяемого мира соответственно изменяемым обстоятельствам этого мира. Общая сохранность и есть, так сказать, «организатор» и распределитель определенных законов согласно изменяемым свойствам Вселенной. Общая сохранность как бы ответственна за законоприсущное лицо определенного мира. Другого кандидата попросту нет. Общая сохранность, не имея никакого физического лица, по сути, является тем самым свойством мира, которое «определяет» необходимость того, какие именно законы в соответствующих условиях существования Вселенной будут представлять ее жизнь. Иного тотального пребывания с действительной независимостью от кардинальных изменений в мире нет. Получается, что общая сохранность является неким неизменным условием, основой отожествления различных законов, явлений, эпох. Эта основа постоянно корректирует облик мира. Отсутствие физического лица, пребывание делают общее сохранение неизменным организатором мира. Такова ее всеорганизующая и в то же время всеотожествляющая роль в мире.

Без труда можно представить мир без гравитации, без тяжелых элементов, без форм органической жизни, но невозможно представить мир без общей сохранности. Она синоним существования. Выражаясь эмоционально, она мать всех существующих определенных законов, включая и конкретные сохранные. Она воистину предвечна. Она представляет реальность всех преходящих законов.

Но это достоверно только для теоретика науки, который отказался от подмен итоговой реальности. Эпоха плазмы, светящихся газов, бозонного существования и распыленная, умирающая Вселенная описываются различным (отличающимся) набором законов, но все они при этом объединены общей сохранностью. Именно она определяет лицо каждой эпохи.

Не видя истории Вселенной сквозь призму итоговой теории науки, ученые склонны считать законы некой непонятной данностью, необъяснимым возникновением. Но в общеинвариантном мире нет исключительно таких, «только таких» законов именно потому, что все они являются известными эквивалентами. И плазма, и атомное ядро есть равенства с позиции общеинвариантного взгляда.

Человек в бесконечном ряду определенностей мира не является исключением, хотя законы, определяющие физиологическую, психологическую, социальную и другие стороны его существования, казалось, резко отделены от природы. Но мы должны сделать из существования человека абсолютное исключение, если полагаем, что наша логика, наш разум и другие качества не являются плодом всё той же определяющей мир законоприсущности.

Если, например, кто-то очень сильно сомневается, что вещество есть на самом деле «преджизнь», то он в возникновении ДНК должен видеть абсолютный случай или происхождение из того, что никаких предпосылок к вышеупомянутому зарождению абсолютно не имело. На самом же деле «преджизнь» содержит глубочайшим образом «продуманные» предпосылки, исходный пункт появления нашего разума, высших человеческих качеств. Универсальное единство содержится в любой стадии развития Вселенной, оно эстафета переходящего существования. Высшая истина повсюду.

Все существующие законы физики присущи той или иной форме изменения. И все эти законы исходят из общеинвариантного единства, представляя собою ряд общесохранных тожеств. Что же удивительного в том, что мы создаем, например, логику, если преджизнь уже содержит (предполагает) в любых существованиях единство формальной и единоразличной логики? Не живи до нас и в нас «протозакон», «предлогика» (не школьная логика), мы бы не смогли так преобразовывать наш опыт и воспроизводить сущность природы и Универсума.

Помимо этого, совершенно очевидна способность человеческого разума отражать универсальное, реальное в искусстве, литературе, науке, философии. Разум здесь не без труда и не без ошибок, разумеется, восстанавливает, воспроизводит данное ему из глубин «преджизни» важнейшее содержание ее недр. И самое важное в них – единопротивоположность. Именно единство всего и естественная (не абсолютная) парадоксальность лежат в основе наших лучших суждений о человеке, о человеческих отношениях, о его величии. Они заключены и в нашем способе делать великие прорывы в науке. Разум здесь демонстрирует собственный вариант эквивалентности реальному существованию.

Причинность, детерминизм

По-видимому, нигде с такой настоятельностью не выступала проблема понимания причинности и, соответственно, объективности и закона, как в длительном споре между А. Эйнштейном и Н. Бором.

В сущности, на сегодняшний день спор этот остался незавершенным. Эйнштейну не удалось отстоять традиционную для физики закономерность, Нильсу Бору не удалось развить в должной мере свой принцип дополнительности, который, как он верно предчувствовал, должен заключать в себе более глубокое и, соот-ветственно, более адекватное представление о закономерности в науке.

Нильс Бор обобщил свой принцип таким образом, что он должен объяснить не однозначную истину, а истину, для которой противоположное, обратное высказывание при более глубоком понимании сути вопроса оказывается также истинным. Неопределенность реальности, статистическая форма закономерности, с которыми не могли примириться Эйнштейн, Шредингер и др., для Бора представляли единственно верную форму достоверности, отвечали его представлению о полноте истины.

В сущности, и Эйнштейн, и Бор со всей возможной принципиальностью отстаивали некое сокровенное для них понятие реальности, полноты истины, ее адекватности, из которого они, сознательно или подсознательно, исходили в своих оценках позиций друг друга.

Эйнштейну не удалось найти закономерность, определяющую поведение частиц микромира, нестатистическим путем. Последнее было для него равносильно отказу от идеала «полной закономерности», которой, как он полагал, он служил и вне которой всё представлялось неприемлемым дуализмом. Со своей стороны, Н. Бор с юношеских лет был привержен принципу, почерпнутому им у Ф. Шиллера: «Лишь полнота ведет к ясности». Интуиция Бора подсказывала ему, что чистая однозначность принципа не может служить единственным идеалом достоверности для ученого, что дополнительность имеет прямое отношение к действительности. Его внимание приковывали определения, исключающие друг друга и в то же время теряющие смысл одно без другого.

Остается общетеоретически невыясненным сам разрыв между истинностью дополнительной и однозначной. Преодолеть этот разрыв можно только путем установления такого всеобщего принципа дополнительности, который бы при этом не был навязан действительности и органически исходил из нее самой. Этим принципом является принцип всеобщей сохранности (понятие которого определялось ранее). Принцип общей сохранности не оставляет никаких чисто однозначных определенностей, следовательно, понятий и законов. Всякая чистая однозначность попросту приравнивается к тому или иному догматическому определению.

Если в мире царит действительно всеобщая сохранность, если все без исключения различия не имеют абсолютного значения, то тем самым нет абсолютного различия между причиной и следствием, и следствие неотделимо, неотличимо в общеинвариантном смысле от причины. Ничто из того, что мы называем причиной или следствием, не имеет абсолютного значения, поскольку причина вместе со следствием представляет неизменность мира, тождество всего. Причинно-следственное отношение всюду есть только часть определённой истины, но не вся истина.

Мы должны отказаться от классического способа следования чистой связи «причина–следствие» только потому, что этой связи в ее абсолютном виде соответствует чистое изменение, стрела времени. Такой связи не соответствует действительность существования, реальность с её нулём воздействия. Потому-то не являются полной истиной никакие абсолютные определения, никакие чистые следования от причины к следствию, хотя, разумеется, определённая наука просто немыслима без них.

Мы, таким образом, видим, что Н. Бор был совершенно прав, когда подчеркивал необходимость окончательного отказа от классического идеала причинности и призывал к радикальному пересмотру наших взглядов на проблему физической реальности.

Дополнительность, тождественная общеинвариантному единству, есть, по сути, иное название сущности бытия, реальности, существования, где однозначный лапласовский мир (абсолютный детерминизм) оказывается невозможным в качестве общего подхода к миру. Любая попытка последовательного проведения чистой однозначности ведет к отрицанию дуализма, действительной реальности мира.

Общая сохранность дает возможность оценить благородное творческое противостояние двух великих физиков и теоретиков науки. Правота Бора заключалась в том, что он постиг тенденцию процесса научного исследования к достоверности как движение к законной неоднозначности научного определения. Его правота заключалась в том, что он с несвойственной для его времени остротой почувствовал, что классическое описание объекта несовместимо с действительной реальностью, что этот мир правомерно индетерминичен. Незаурядность его научного предприятия высвечивается особенно отчетливо тогда, когда мы осознаем, что, по сути дела, вся история науки была попыткой (тяготела) написать свод законов так, чтобы напрочь избавиться от дуальности, неопределенности и индетерминизма. Добиться этого, разумеется, можно было, только достигая наконец «полной закономерности в мире объективно сущего». Нильс Бор выступает здесь как новатор, и его долговременный интерес и постоянное пристальное внимание к различным формам дополнительности только подтверждают могущество его интуиции. Он, в сущности, признал, что мир может быть принципиально неоднозначным.

Нельзя сказать, что у Эйнштейна не было равновеликой интуиции в их полемике. Он верил в могущество, принципиальную необходимость единства. По сути, убежденность Бора и Эйнштейна соответствовала двум сторонам одной-единственной истины.Только принцип, объединяющий единство и дополнительность, может решить спор о достоверности знания, о детерминизме или индетерминизме.

Детерминизм законен настолько, насколько законны (возможны) определенность и единство; индетерминизм дополнительность законны настолько, насколько мир (определенность) способен к переходу в иное, к единству в многообразии, к общесохранному нулю. Понятие детерминизма (индетерминизма) может быть адекватно выражено только с позиции эквивалентности различного. Действительный детерминизм невозможно выразить так, чтобы при этом не выразить и действительного индетерминизма, поскольку всеобщий закон, всеобщее единство есть сразу и всеобщая дополнительность (неопределенность). Дополнительность и детерминизм объединяются в законе всеобщей инвариантности, в понятии тотальной реальности как нерасторжимые и немыслимые одна без другой стороны единства (бытия).

Универсальная непротиворечивость не имеет ничего общего ни с какой формой абсолютной непротиворечивости, обреченной оказаться рано или поздно очередным догматом. Всякая чистая непротиворечивость – это принципиально невозможная вещь.

Таким образом, мы делаем вывод, что невозможна достоверность в вопросе о причинности до тех пор, пока мы пытаемся обосновать ее, пользуясь в качестве методологической базы только той или иной чистой определенностью. Только всеобщая форма сохранности или дополнительности проливает свет на проблему причинности, объективности.

Итоговая реальность – основание построения итоговой картины мира

Выводы из общей сохранности рисуют весьма непривычную картину, казалось, знакомого существования, бытия. В совокупности все эти выводы демонстрируют, что на самом деле означает принцип единства противоположного, или принцип общей сохранности. Они отображают итоговую картину мира. Она не связана с уровнем развития науки. Она определяет в науке только вечную перспективу, только то, что не меняется ни при каких условиях. Эта картина не может иметь степень общности, быть относительной, преходящей. Следовало понять, что неизменность в переходе и есть то, чего столь долго искали философы в качестве единства, повторяемости и сути всего существующего.

У реального нет последней, наиболее сущностной инстанции, как нет и начальной. Реальное присутствует повсюду, во всей полноте, под любой из масок определенного мира. Иными словами, сущность бытия в качестве универсальной всепроникновенна. Вне ее нет ни одной определенности.

В завершенной картине мира не существует никаких абсолютных, конечных вещей или границ. Теория и опыт, часть и целое (одно и иное), субстанция – модус, необходимость и случайность, причина – следствие, изменение и пребывание или отношение и безотносительное, конечное – бесконечное, возможность и действительное и т. д. перестают быть разъединенными. Разрывы оппозиций были обязаны своим появлением тому обстоятельству, что реальность отожествлялась с чисто определенной истиной. Причина появления парадоксов в философии и в математике та же самая.

Тезис постмодернизма о невозможности взаимопонимания из-за отсутствия универсального смыслового поля полностью не подтвердился. Это смысловое поле оказалось тотальной реальностью именно ввиду его универсальности, ввиду безграничной повторяемости существования.

Сама способность к бесконечному переходу тем самым выявляет, демонстрирует общесохранное равенство всего определенного, демонстрирует отсутствие любых абсолютных границ. Одно и то же может быть всем без исключения в зависимости от обстоятельств, в которые это существование попадает. Ведь если нет предела в способности перевоплощения, то как ещё можно эту способность определить?! Она бесконечно универсальна.

Представим себе весьма вольный мысленный эксперимент. Вообразим, что Всевышний решил облегчить труды учёных и передал им бесконечное количество недостающих законов (их возможных вариантов), объединений неведомых явлений, результатов невиданных экспериментов и т.д. и т.п.

Представим ещё нечто невозможное. Допустим, что современные учёные смогли быстро освоить этот невиданно богатый материал. И что же они получили в конце концов?! Они получили грандиозное научное здание, в котором стали известны бесконечные связи или бесконечно дополнительный мир, равенство всего в переходе.

Важнейшей сутью науки оказалась представленная бесконечным количеством подтверждений то же самое универсальное единство мира с его тотальной неизменностью и дополнительностью. Тысячи конкретных доказательств связей, бесконечное обилие новых материалов нисколько не делают эту истину более достоверной. Мир дополнителен, неизменен и бесконечно универсален со всеми вытекающими отсюда следствиями. Иными словами итоговая истина мира нам известна и сейчас, если мы верно понимаем что означает ноль взаимодействия.

Представление об итоговой реальности позволяет нам понять, что любые абсолютизации имеют пределы. Именно поэтому они непригодны в качестве определения тотального, всеобщего.

Любой изгой в обыденном сознании, в сфере опыта любой незавершенной философской мысли на самом деле есть суверен, представляющий реальность. Всё самое жалкое, неприятное, представляющееся таковым нашей наглядности, чувству, в итоговой философии есть золото универсального законодательства мира. Реальность не имеет различий.

В итоговости истины ее назначение. Если реальность формулируется как единство всех переходящих тожеств, то этим самым эта реальность демонстрирует нам бесконечную перспективу науки, которая, развиваясь неопределенно долго, будет неизменно подтверждать идею универсального тожества всего существующего, будет подтверждать идею необходимой законной нарастающей неопределенности, идею единства различия, потерю абсолютизации.

Любая определенная наука идет путем всё более глубоких обоснований, а у итоговой теории науки (философии) череда дальнейших обоснований отсутствует напрочь. У неизменности нет сопоставлений. У неё нет абсолютного роста знания по той причине, что тотальная неизменность не умеет расти или как-либо изменяться.

Реальность, существование

Предполагают, что дать строго научное понятие существования невозможно, поскольку нет более общего родового понятия существования, под которое можно было бы его подвести. Сразу скажем, что эта точка зрения ошибочна. Для общесохранной позиции лишено смысла спрашивать о более общем понятии. Если существование определяется как тотальная неизменность, то бессмысленно далее рисовать всё большие круги обобщения. Их нет в мире тожеств.

Как только ученый понимает, что такое тотальная неизменность, он вместе с этим понимает, что нет пространств, расстояний, абсолютных сопоставлений, направлений и пр. Нет даже абсолютного существования. Мир тожеств, мир повторяемый, ничего этого не имеет, а этот мир ведь тоже реален! И когда мы говорим о существовании, то эта вторая истина оказывается решающей для его определения.

Определение существующего во всеобщем смысле и акт преодоления догматичности философского и общенаучного мышления есть один и тот же акт. Мы преодолеваем ошибочность научного мышления указанием на неустранимую общеинвариантную дополнительность, тотальную идентичность, повторяемость в трансформации мира. Это существование ничем не отличается от понятий тотальной реальности.

Эта общесохранная идентичность и есть тот сверхсистемный аспект, который невидимо стоит за определенным системным объектом существования. Общесохранный ряд текущих идентичностей, равенств свидетельствует о нераздельности существования и несуществования, существования и тотальной реальности. В этом рассмотрении сущность не отличается от существования. В мире повторяемостей различий не существует. Но есть истина итоговой реальности, неизменного существования.

С развитием науки в ХХ веке рамки чистого существования стали совершенно ощутимо размываться. Абсолютизации постоянно исчезают. Это естественно. В мире перевоплощений и бесконечных связей нельзя надеяться на абсолютно конкретное завершенное очерчивание абсолютно определенного закона. Объект выходит за пределы тех системных образований, в которые он сам включен. В тотальной форме этот выход дан нам в общей сохранности. Общесохранная теория и есть настоящее объединение факта и теории, и то и другое приняты как общетеоретическое и общеэмпирическое. Фактическое и теоретическое представляют собою тотальную повторяемость. Различия конкретной науки в данной теории интересовать не могут. Интересует только единство или тотальная неизменность.

Сущность у нас есть последовательно проведенное понятие тотальной общесохранной неизменности. Она представляет всеобщий закон, который не требует более никаких поправок.


Леонард Нефедов

г. Самара

Тел.: 8 917 117 2991

Тел.: 8 917 152 3986

Леонард Нефедов. ТОТАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ ИЗ ТОТАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ ИЗ ТОТАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

ПРЕДВАРЯЯ ТЕКСТ О ПОЛОЖЕНИИ ДЕЛ В МАТЕМАТИКЕ, ПРИВЕДЕМ НЕСКОЛЬКО ПРИМЕРОВ – ПРОВАЛОВ ФОРМАЛЬНО-ЛОГИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ ПРИ ПОПЫТКАХ РАЗРЕШИТЬ МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ СО ВСЕОБЩНОСТЬЮ.


Парадокс «Я лгу»

В высказывании «Я лгу» содержатся исключающие друг друга утверждения. Если заявивший лжет, то он говорит правду, а если говорит правду, то лжет. Здесь логическая безотносительность, дополнительность дали о себе знать. Здесь, в отличие от обиходного смысла, различие «лжи» и «истины» значения не имеет. В общесохранном мире не существует абсолютных различий. Общесохранная, или безотносительная сторона всюду без исключения состоит из неопределенных равенств, тожеств. Пока этой истины (этой реальности) математики не поймут, парадоксы не будут объяснимы. Мир именно таков. Дополнительность непременно сопровождает всё определенное. Как только дополнительность вынуждена в ответ на вольность математика «проявить себя», мы в своем невежестве и недоумении воспринимаем это как «несообразность», как нечто абсолютно непонятное. Но математическая реальность равнодушна к непросвещённости математика.


Парадокс Рассела

Так же объясняется и следующий парадокс Б. Рассела. Вот что говорит он: «Закон исключенного третьего утверждает, что каждое высказывание является либо истинным, либо ложным. Но сам закон исключенного третьего также является высказыванием. Следовательно, вопреки нашим намерениям сформулировать истинный закон, мы получили высказывание, которое может быть истинным, но может быть и ложным». Такую формулировку Рассел нашел «лишенной смысла».

На самом деле прав вовсе не Рассел, а данный парадокс. Рассел был бы прав, если бы мир состоял из одних абсолютных разобщенностей. Но мир вовсе не таков. Он обладает бесконечными связями и дополнительностью. И вот этот мир в качестве всеобщего был «задет» Расселом, и парадокс «ответил» математику подобающим образом. «Лишенной смысла» оказалась не настоящая природа этого закона, а это самое заявление Рассела. Математик просто проявил полную неподготовленность к встрече с логической (математической и др.) реальностью и к понятию действительной всеобщности, на которую формальная логика вовсе не распространяется.


Парадоксы Кантора и Рассела

Математик Кантор рассудил, что должно существовать трансфинитное (т. е. сверхконечное) число, превосходящее наибольшее из трансфинитных чисел. Но подобный вывод был «нелепым». Обсуждая этот вывод и надеясь найти логическую ошибку в рассуждениях Кантора, Рассел утверждает, что наибольшее трансфинитное число должно существовать, поскольку если «взято всё, то не остается ничего».

Ни Кантор, ни Рассел не заметили, как, рассуждая о трансфинитных числах, или сверхмножествах, они постепенно вторглись в сферу всеобщего, где ничего нельзя «взять» в принципе.

Источник парадоксов предельно ясен. И Кантор, и Рассел вторглись в понятие дополнительности, безотносительности мира, так как, по сути, они как бы окончательно решили для себя проблему соотношения конечного и бесконечного, а значит, и проблему всеобщего. Но эти математики имели в головах только фальсификат, только давнишнюю подмену понятия бесконечности. В действительном безотносительном, дополнительном мире просто нет ничего похожего на «множество всех множеств». В нем нет никаких последних «сверхмножеств», которые бы означали, что уже «взято всё и более ничего не остается». Эти домыслы появились потому, что математики как бы решили, что имеют право применять свои совершенно ограниченные представления о конечном и бесконечном в сфере всеобщего. Вот они и оказались в тупике. Действительный, безотносительный мир с подобным примитивным представлением о нем «смириться» не мог – вот и «ответил» «нелепостью».

Парадоксы появляются тогда, когда действительная всеобщность, бесконечность вынуждена «отторгать» чисто определенные, абсолютно абстрактные вымыслы о ней. Действительное бесконечное заключается и в атоме, и в единице по той причине, что у них есть «бесконечные корни», бесконечное продолжение в тожествах, которых наши математики просто не видят: в силу отсутствия тотальной философии математики для них безотносительность – абсурд. Но если только математик видит полную невозможность подмены бесконечного чем-то определенным, парадокс тут же исчезает. Надо просто прежде понять, что воображаемая окончательная граница целокупности множеств («взято всё») есть измышление. Эти сопоставления возможны, пока не задевают бесконечного. Тупик, который образовался у наших математиков, вовсе не относится к действительному миру. Этот мир им совсем неведом. Мир чисел вовсе не коробка, из которой можно «взять всё». Тупик этот образовался от незнания реальности мира и мира математических объектов. Все неразрешимые парадоксы есть не что иное, как следствия попыток описать сверхсистемное посредством чистых определений (систем).


Непротиворечивость математики

Проблема непротиворечивости математики в наиважнейшем не отличается от проблемы непротиворечивости метафизики, теории познания, философии науки. Следует сказать, что никому из систематических философов не удалось выяснить, что представляет собой действительное непротиворечивое единство.

Ведь если оно достигнуто, проблема непротиворечивости в принципе решена. В науках, повествующих о всеобщем, нет никаких отдельных (иных) способов устанавливать непротиворечивость. Она одна для всех. Мы признали, что неотрывно от определенной стороны существует безотносительная, дополнительная, общеинвариантная. Именно она и представляет всеобщее. В поисках непротиворечивости недопустимо смешивать эти две стороны. Недопустимо прибавлять абсолютные понятия. Результат в лучшем случае будет не более убедительным, нежели тот, который получили логисцисты, конструктивисты или формалисты.

В работе «Критика отвлеченных начал» мы удалили любые абсолютизации из метафизик и теорий познания. Стало предельно ясно, что собой представляет непротиворечивость философии. Множество философий превратились в единственную. Догматические положения исчезли. Философию представляли безотносительность и дополнительность (в философии науки они определялись нами как общая сохранность). Все эти определения были только вариантами понятия итоговой реальности.

Непротиворечивость, успешно примененная во всех науках, представляющих всеобщее автоматически, применяется нами к математике, так как ничто не минует дополнительности, дуальности мира. Принцип (условие достоверности) всюду один: недопустимо применение абсолютных абстракций везде, где предметом исследования является всеобщее. Непротиворечивость всюду есть не что иное, как обнаружение, осознание действительного единства, единства отношения и безотносительного. Невозможно изолировать безотносительную сторону математики. Корни математических объектов уходят, как и всё в мире, в тождество всего иного. Именно это не позволяет математикам своевольничать со всеобщим. Своеволие, т. е. подключение абсолютизаций, чревато парадоксами.

Математическая реальность, безотносительность и есть общая форма для понятия непротиворечивости. Зная его, мы, например, в состоянии указать на все существующие важные ошибки в мировой философии. Зная, что собой представляет непротиворечивость, мы в состоянии понять роковые заблуждения Канта в построении им его «Антиномий». Мы способны объяснить возникновение парадоксов или как возник третий кризис математики.


МАТЕМАТИКА

Философы порой приходили к идее единоразличия, или единства противоположного. Но при этом они считали возможным дополнить эту идею тем или иным абсолютом, чем тут же дискредитировали эту идею и, по сути, нейтрализовали ее действительную плодотворность. Единство противоположного во всеобщем смысле несовместимо ни с какой абсолютной характеристикой. Там, где царствует дуальность, нет места абсолюту. Абсолют, внесенный в ту или иную теорию, которая имеет всеобщий смысл, гарантирует этой теории провал, искажение реальности.

Понятно, что настоящее единство по известным причинам было хорошо скрыто от взгляда ученого, который связывал достоинство науки с абсолютной целостностью, с абсолютным законом. Но достоинство это стало со временем убывать. Великие открытия шаг за шагом освобождали науку от абсолютизаций. Сделано очень много. Но нет общего взгляда на то, в чем суть этого процесса, что означает увеличение дуальности, дополнительности. Современному ученому должно быть ясно, что определенная наука всё более проникается своей неопределенной, дуальной, дополнительной стороной.

Для наличия тотального всеобщего необходимо одно условие. Это не что иное, как отсутствие любого абсолютного определения во всеобщем применении. Общесохранный мир не предусматривает абсолютов, поскольку в этом мире всё без исключения пронизано единством противоположного, дуальностью, безотносительностью. Но постепенные внесения дуальности в науку не способны указать ученому, в чем же состоит настоящее единство всего. Для этого нужна идея, которая была бы способна осветить изъяны предыдущих и будущих представлений о мире. Такая идея предполагает всеобщую повторяемость. Только она может представлять указанное единство. Сохранность и есть повторяемость всего изменяемого. В определенном же смысле там, где тотальная неизменность и повсеместная дуальность не имеют значения, абсолютные определения вполне допустимы и правомерно оформлены в качестве закона.

Однако если абсолютные положения призваны выразить всеобщее, оно непременно будет несостоятельным. Абсолютное попросту несовместимо с дополнительностью. Абсолютное и вечная повторяемость изменяемого исключают друг друга. Абсолютных положений не может быть и в философии науки, в философии математики, в метафизике, в теории познания, в философии ценностных наук.

Если мы хотим представить тотальную реальность, то единственный законный способ это сделать – это осознать, что эта реальность принципиально не выражается ни в какой абсолютной определенности. Там, где нет повсеместной безотносительности дуальной или тотальной неизменности, там нет всеобщего, так как там нет тотальной повторяемости. Именно поэтому любые включения абсолютных определений в понятие всеобщего чреваты неувязками, несоответствиями, парадоксами.

Глубокомысленные математики были обречены на недоумение по поводу возникновения третьего кризиса математики. Этот кризис возник потому, что еще очень давно математики следовали наглядности чистых делений и полной изолированности математического финитного объекта. Изоляция математических объектов многие столетия принимается за непререкаемый факт. И законы двузначной логики считались издавна непререкаемыми. Очень долго среди математиков жила вера в абсолютное обоснование, непротиворечивость, чистую определенность математики. Однако эта вера вовсе не совпадала с действительностью.

Число, например, вовсе не есть изобретение математика. Оно есть некая абстракция известной разделенности мира. Однако любая точная абстракция несет в себе наиважнейшие законы действительности, указывая этим на принадлежность всего без исключения к тотальной реальности. В действительном мире никакая разделенность, никакое отношение не абсолютны. Любое математическое отношение всегда содержит в себе безотносительное, которое обнаруживается только в особых случаях. И именно этот факт объясняет нам возможность возникновения парадокса. «Особый случай» – это намеренное или бессознательное привнесение в математическое абсолютизированное рассуждение всеобщности. Бесконечная дуальность, безотносительность принадлежат всему, любому отношению и при случае способны проявить себя. Этого математики не могли вообразить. Поэтому их недоумению не было конца, когда вдруг математический объект или логическое отношение начинали вести себя совершенно непредвиденно, совершенно неожиданным, загадочным образом. Но подобная ситуация случается только и только в том случае, когда ту или иную математическую логическую определенность случайно или намеренно возводят в ранг всеобщего понятия.

В парадоксе «Лжец» логическая определенность в силу известных обстоятельств попадает во всеобщее отношение. Этого вполне достаточно, чтобы математическая (логическая) реальность (она же тотальная) отреагировала на этот акт парадоксом.

Логические парадоксы являются некой стрелой, вонзившейся в способность философского математического познания. Абсолютное деление и абсолютная целостность, столь долго и безотказно «работавшие» у математика, но употребленные в качестве всеобщего, обнаружили, что они вовсе не то деление и не та целостность, за которые их принимали в веках, а нечто, вовсе не совпадающее с традиционным мнением. Например, деление на истину и ложь в определенной науке – совершенно естественная и необходимая, законная вещь. Но реальное и безотносительное в принципе нельзя разделить таким же образом. Здесь исключенного третьего не бывает по причине общесохранного тожества всего. В мире всеобщности не бывает абсолютного: либо – либо. В формальной же логике, не касающейся вопросов всеобщности, это положение законно.

Применение формальной логики к вопросам всеобщности порождает парадоксы. Абсолютное деление или абсолютный логический закон – это в известной мере мифы, которых математики придерживались долгие столетия. Они свято верили в окончательное обоснование математики, в ее полную определенность. Эта вера жила до тех пор, пока математики не убедились в окончательной утрате определенности. Следует сказать, что на самом деле они убедились вовсе не в утрате определенности. Они фактически утратили только абсолютную определенность. Иными словами – несуществующую. Они утратили только то, что было лишним, привнесенным в математику незаконно и неосознанно.

Математики не поняли причин третьего кризиса. По той же самой причине проблемы общей теории математики остались нерешенными. Ни обоснование математики, ни ее непротиворечивость, ни парадоксы, антиномии не нашли действительного решения. А решение может состояться, только и только если математик, наконец, поймет, что его наука есть и мир безотносительности и дополнительности.

Что же случилось? А случилось то, что математическая реальность резко отреагировала на абсолютизацию математического определения, касающегося всеобщего. Математические построения вовсе не представляли собой безусловного итога вольного воображения математика, хотя следует сказать, что свободы и фантазирования у математика больше, чем у кого бы то ни было из представителей науки. Математик никогда не может быть абсолютно свободен, так как он не может избавиться от отношения, т. е. от реальности.

Следует повторить, что отношения действительного мира продолжают жить повсюду без изъяна, включая и математику. Уже в чистом разделении чисел заложено будущее противоречие. И когда математик ненароком не считается с этим фактом, то математическая реальность, представляющая отношение и безотносительность, в известной ситуации тут же дает себя знать (см. «Философию математики» Л. Нефедова).

Путь выхода из третьего кризиса математики один. Следует признать дополнительность или безотносительность в математике. Только в таком случае абсолютно парадоксальное исчезнет. На его место придет естественное парадоксальное или дуальное, дополнительное, не вызывающее недоумения. Такое парадоксальное позволит построить непротиворечивую философию математики. Из логических парадоксов следует неопровержимый вывод. Математика, невзирая на громадное отличие от других наук, сохраняет в себе наиважнейшее, что выдает в ней присутствие тотальной реальности. Иными словами, в ней присутствуют отношение и безотносительность. Это объединяет математику с другими науками. И она в наиважнейшем, то есть в качестве тотальной реальности, живет той же самой жизнью, что и физическая или иная реальность. Математика не есть исключение из тотальной реальности.


МЕТАФИЗИКА

Многовековая история метафизических учений, создания онтологий, их противоборств закончилась вполне удручающим образом. Никакая метафизика не имела шанса представлять собою действительное всеобщее, действительную сущность мира. Ошибка была всё той же. Авторы метафизических построений внесли абсолютные определения в начало той или иной философии. Они вносили абсолютные обозначения единства, деления, абсолютные субординации, абсолютные неравенства, которые, как им казалось, имели всеобщий смысл. Ошибка именно в этом и заключалась. Абсолюты переносили (заимствовали) из определенной науки. Но там такие определения уместны и оправданны настолько, насколько они не касаются всеобщего, или же они оправданны до опровергающего абсолют открытия. В мире сохранных (нулевых) равенств, идентичностей никакому абсолюту места нет. Как можно именовать абсолютным то, что представляет тожество всего иного, что дуально?

Знаменитые немецкие философы XIX века, пытаясь уйти от обвинения Канта в опосредовании рассуждений, в попытках достижения всеобщего обратились к единству противоположного, к диалектике. Этот ход был движением в верном направлении. Но они не знали, что действительное, не придуманное,из потребностей системы признание единства противоположного на самом деле может их просто шокировать, что оно несовместимо с их абсолютным единством, началом. Оно способно начисто отрицать воззрение ученого, философа. Это единство не имеет ничего общего с пассажами философских трактатов. Их воображение попросту бы пасовало перед иной беспощадной «откровенностью» (неожиданной правдой) дополнительности. К ней почти невозможно привыкнуть. Н. Бор понимал это лучше всех. Единство противоположного, тотальная дополнительность практически не отличаются от неизменности. А абсолютное начальство над диалектикой было вымыслом. Оно обитало только в голове философа. Диалектика у Фихте, Шеллинга, Гегеля и Маркса оказывалась (у всех по-разному) в услужении у абсолютных начал (первенств), что свело ценность диалектики к нулю.

Диалектика имеет громадное, ни с чем не сопоставимое значение в философии науки только в том случае, если она опирается на свое собственное единство, обитающее в недрах самой диалектики, представляющее ее глубочайшую суть и несовместимое ни с каким абсолютным началом. Это единство вытекает из сущности самой диалектики. Это единство – неизменность мира. Оно, в отличие от абсолютизаций, не будет диссонансом в системе взглядов, представляющих итоговую реальность.

И. Кант, который слыл в мире философии главным критиком догматической метафизики, строил эту критику на очень распространенном догмате (см. «Критика отвлеченных начал. Кант» Л. Нефедова). Он верил, что критику всеобщего можно основать на чистом «обусловленном» и на понятии изолированной «части». Но в общесохранной реальности попросту нет ни чисто обусловленного, ни абсолютных частей, когда речь идет о создании философии или демонстрации ее несостоятельности.

Чтобы доказать существование «вещи в себе», Кант просто объявил прежде существование абсолютного разрыва «частей» и абсолютного «обусловленного». Далее доказательство было делом техники. Но это основание у Канта было фальшивым. Все его «критики» построены на догмате существования абсолютной разрозненности, которой не существует во всеобщем рассмотрении. Эту разрозненность Кант исправно перевел в разрыв мышления и вещи в себе. Возможно, его имел в виду Гёте, когда писал следующее:

Во всём подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать.


ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ

Философия истории, казалось, очень удалена от физики и законов сохранения. Так какая же связь между философией истории и естествознанием? Ответим сразу: связь непреложная. И эта связь, верно понятая, решает безошибочно проблемы, касающиеся всеобщего знания. Любое абсолютное утверждение, лишенное понимания безотносительности, на основе которого пытаются решить ту или иную проблему, означает, что ее решают бездоказательно, на основании того или иного догмата, ошибочного утверждения и этим обрекают на неуспех любую теорию. Это происходило и происходит оттого, что философы в любых сферах знания находились и находятся в неведении относительно того обстоятельства, что тотальное всеобщее и определяющий существование мира принцип одни для всего знания без исключения. Признак присутствия итоговой реальности всегда один. Это отсутствие абсолютных определений в учении о единстве мира, о реальности.

Тот факт, что историческая реальность является продолжением тотальной реальности, демонстрируют ошибки философов истории. Как только мы устраним абсолютизации в их построениях, мы обнаружим единственно возможную философию (см. примеры заблуждений Гегеля, Маркса, Поппера на следующей странице). Иными словами, устранив эти и подобные им ошибки, мы выходим к истинному решению проблемы. Мы выходим к единству без абсолютизаций – единственно возможному единству. Это итог утраты абсолютизаций. Это и есть единственное непротиворечивое единство. Оно же является и тотальной реальностью (ее вариантом).

Исследование истории и многочисленные попытки объяснить исторический процесс подтверждают всё тот же наиболее общий закон существования всего без исключения. Закон этот свидетельствует о несостоятельности абсолютной идеи там, где речь идет о широкомасштабной истории, о величии и падении народов, обществ.

Если историк глобальных изменений общества намерен поставить неискажающее зеркало перед прошлым, он должен наконец создать непротиворечивое понятие исторической реальности. Он должен показать, в чем состоит повторяемость в истории. Он должен, используя понятие тотальной реальности, решить массу сложнейших проблем общей истории, которые раньше не поддавались решению. Решить эти проблемы до сих пор мешают абсолютизации, внесенные в разные времена в философию истории. Если от них не избавиться, то почти бессмысленно вглядываться в нескончаемое полотно исторической летописи. Нам удалось выяснить принципиальную ошибку всех попыток объяснить историю.

Приведем примеры. У Гегеля, например, согласно развитию его абсолютной идеи, было выработано и понятие прогресса. Но поскольку сама абсолютная идея имела изъян абсолютизации, то этот изъян был перенесен в понятие прогресса. Гегелевский прогресс должен был совершенно идеальным, романтическим образом неукоснительно двигаться в сторону всё большего совершенства личности. Но в действительной жизни общества в течение сотен лет наблюдались невыразимо глубокие падения духа вместе с падением внутренней свободы, полным перерождением общества (Рим, Византия), сопровождаемым бесчисленными душевными муками, со сменой ценностей на более низкие.

У Гегеля и гегельянцев не было средств показать историю более объективно и не было средств указать на причины подъема или падения общества. Это и есть плоды абсолютизации истории.

Любая абсолютизация непременно отзывалась в творчестве всякого философа. Таким же образом Маркс подменил неизвестную ему причину прогрессивного изменения в обществе совершенством производительных сил. Прогресс у него состоял именно в этом. Но Маркс умудрился не заметить, что Рим, например, к концу существования империи обладал наибольшими производительными силами в свое время, а дух народа при этом упал крайне низко и не имел уже ничего общего с Римом V века до н. э.

Производительные силы в наши дни на Западе развиты чрезвычайно, технологии немыслимые. При этом наблюдается повальный рост бессовестности и лжи. Алчность заняла место главного движущего инстинкта. Былое общинное дружество людей кануло в Лету еще в XIX веке. Так в чем же итог такого прогресса?!

К. Поппер высказался о невозможности познать историю. Среди других доводов он привел, например, «огромность факта» мировой истории – она заведомо непостижима. Поппер не знал, что огромность факта исчезает в качестве препятствия познания, если мы знаем наиважнейшее в социально-историческом существовании. Если мы знаем глобальнейшую причину падения общества, то тысячи и тысячи деталей будущего падения, не поддающихся в ином случае хоть какой-то систематизации, значения не имеют. Итог один. Мы точно знаем, что ждет это общество в ближайшие десятилетия, столетия (см. «Философию истории» Л. Нефедова). Тысячи деталей времени заката общества различны у разных народов, а итог один – исчезновение внутренней свободы.

Всякий ученый или философ, который надеялся выразить всеобщую истину в абсолютной форме, впадает в абсолютное противоречие. Об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные попытки выразить истину исторического процесса. Таковы в философии истории начала, на которых основывалось постижение истории. Это польза, выгода, счастье, свобода, власть, прогресс, интерес и др.

Создается впечатление, что иные философы бились за свое понимание истины, как известные герои Дж. Свифта, враждовавшие по поводу того, с какой стороны следует разбивать яйцо.

Странно, что огромный разброс смыслов одного и того же начала не насторожил философов. Выгода, например, может быть предельно пошлой, а в другом случае отражать величие духа. Все другие начала точно таковы. Это означает, что в изолированном виде пользоваться этими началами почти бессмысленно. Но выход есть. Философ истории должен нам указать на универсальную часть всех этих начал. Она действительно существует. Более того, она может быть представлена одним человеком. Например, Периклом, у которого свобода не отличается от выгоды, такой же была и его власть. Выходит, все начала живут в одном и том же человеке, но в зависимости от того, какой это человек, они оказываются высокими или низкими. Посему лишено смысла рассматривать эти начала в качестве совершенно отдельных. Счастье, выгода, власть, свобода Перикла неотделимы от счастья и свободы афинского народа. В универсальной личности все начала, так сказать, живущие в ней, универсальны. Солон, Перикл, Фемистокл понимали величие своего народа. Ясно, что подобный человек, став историком, способен судить о народе в целом.

Получается следующее. Традиционные начала в силу крайней неопределенности, узости оказываются совершенно непригодными для исследования мировой истории. Однако такое исследование вполне возможно, если мы видим, что все начала, так скажем, живущие в одном человеке, идентичны. Они возвышенны, если живут в возвышенной душе, и они низки, если обитают в соответствующей. Универсальный дух человека и универсальный смысл всех начал – основа действительного рассмотрения истории.

Такое исследование возможно, если сам историк обладает высокой душой и универсальным духом. Он, даже не ведая об этом,будет руководствоваться универсальной частью спектров всех начал. Разумеется, что при этом нужно обладать верной философией истории. Например, необходимо понимать, что человеческое общество способно прирастать величием или низостью нравов в зависимости от существующих социальных условий. Глубокое понимание этой связи есть залог появления верной исторической картины.

Понятие исторической реальности есть не что иное, как непременная, неукоснительная связь между формой зависимости людей в обществе и их душевно-духовном состоянием, состоянием их внутренней свободы. Именно эта связь способна объяснить нам сущность исторических изменений.

Именно понимание этого обстоятельства помогло нам установить закономерную связь между состоянием человеческого утверждения и социальным климатом в обществе. Так, высокая соборность варварских племён при их грубости и нецивильности создавала и высокую значимость, внутреннюю свободу, солидарность, а разрушение её всегда означало постоянное нарастание отрицательной, понижающей зависимости, и как следствие – атомизацию, расчеловечивание общества. Римский свободный фермер, превращённый в колона, в раба, свидетельство этого. Это повторялось неизменно во все эпохи заката соборности. Это имеет место и в наши дни. Постижение такой зависимости историком и есть постижение исторической реальности. Только действительное понимание положительного и отрицательного воздействия социальной среды (установки) на человеческую значимость, нравственный облик и внутреннюю свободу человека может избавить историка больших масштабов от превратного истолкования исторического процесса.

Только в метаморфозах утверждения народа становится понятной связь известных социальных обстоятельств и значимости народа и зависимости последних от первых. В одних случаях зависимость ведёт к человеческому величию и совершенству общественных связей, а в других – к бездуховности и отсутствию солидарности, к нищете интересов. Расшифровка смысла той или иной зависимости и создаёт понятие исторической реальности. Только понимая эту связь, историк понимает самые принципиальные самые грандиозные, тектонические изменения в обществе.

Совершенно очевидно, что если люди обрели внутреннюю свободу, то это означает, что они очень долго жили в таких социальных обстоятельствах, которые оказываются духоподъёмными, которые гонят дух человека к совершенству, где совесть, соборность каждого создавала нравственное небо данного народа, и где отсутствовала зависимость, понижающая дух человека.

Но если, в силу известных причин, зависимость людей друг от друга меняется и понижает его прежний дух, то вместе с этим утрачивается и внутренняя свобода человека. Все народы с высокой соборностью утрачивали соборность, и народ подвергался постепенному расчеловечиванию. Утрачивается именно то, чем ранее все величайшие политики, писатели, поэты гордились в своих народах – высокие совесть, достоинство, дух независимости, желание самоотверженного служения общему делу.

Именно эту утрату Платон наблюдал у соотечественников своего времени. Также у своих это наблюдал Саллюстий – бытописатель упадка былого римского духа. То же самое мы наблюдаем ныне в Европе.

Причины изменения общества, причины подъема и падения духа народа являются наиважнейшим предметом в глобальной истории и в философии истории. В то же время – самым труднодоступным. Никто не смог прояснить, например, смысл, последствия долговременного отчуждения. Никто из историков или философов должным образом не поведал нам, какой народ оставляет оно после себя. Например, римляне, византийцы, арабы и другие народы радикально изменились за несколько веков, после того как в силу социальной зависимости стала исчезать их внутренняя свобода.

Очень плохо, из рук вон плохо понимают наши умнейшие политологи, историки, журналисты, что конкретно происходит с народом, потерявшим внутреннюю свободу в столетия тяжелой социальной зависимости. Фактически никто не знает, как именно этот народ изменяется, как отчуждается всё лучшее в человеке. Эта тема необъятная. Мы никого не упрекаем, зная, что этих изменений не понимали иные великие мыслители. Достаточно вспомнить весьма механическое понимание истории Марксом.

Вкратце скажем о самых заметных изменениях. Народ, подвергшийся долговременному отчуждению, всё меньше нуждается в дружбе. Он всё меньше настроен на теплые взаимоотношения и на участие в делах собратьев. Его былая высокая справедливость и патриотизм постепенно вырождаются. Выгода становится всё более примитивной и вытесняет прежние бессребряные отношения. Она преобразуется в жажду наживы, которая становится всепоглощающим интересом общества.

Наш замечательный телеведущий Владимир Соловьёв постоянно и безрезультатно вопрошал своих собеседников: «Почему это мы, такие умные, сильные и справедливые, никак не можем совладать с экономикой?». Отвечая на последний вопрос, мы должны указать на следующее. Если русскому надо защищатьРодину, то он может совершить работы больше, нежели самый работящий немец. Например, русские во время Великой Отечественной войны выкопали окопов намного больше, нежели немцы. Рабочий блокадного Ленинграда, голодный и слабый, мог стоять у станка долго и эффективно, даже если ему было 13 лет. Скажем, конструктор танков был готов не спать, работать больным, пока не добивался успеха. За этими людьми стояла Родина с грозившей ей опасностью.

Но у этих же людей теряется стимул сразу же, если работать нужно только для того, чтобы денег было всё больше и больше. В этом, собственно, ответ. В той мере, в какой живет свет совести и правды в человеке, для него стремления к вечному обогащению не существует: скучно, неинтересно. Но это стремление является самым существенным на Западе или в Китае. Здесь ничто не мешает стремиться к этому простому, понятному счастью, в котором величие духа постепенно исчезает за ненадобностью, а мы пока, увы, несем в себе «изъян» всех тех, кто в былые столетия с презрением относился к подобному способу существования. Именно поэтому все общинные и послеобщинные народы, включая арабов VII–VIIIвеков, с презрением относились к ростовщичеству.

Наши талантливые политологи, историки, обществоведы интуитивно видят, например, идиотизм политиков США, несущих свою «демократию» всюду, включая Ближний Восток. Но при этом они не в состоянии верно ответить на вопрос, почему именно там никогда не приживется демократия, присущая этим народам ранее. Точно так же наш историк не скажет, откуда настоящий демократический дух возник у афинского народа еще задолго до Солона. Ведь еще недавно этот народ можно было счесть варварами-общинниками.

Откуда взялась и куда исчезла через несколько веков внутренняя свобода греков, других народов? Это самый трудный, но и самый интересный вопрос, решение которого превращает глобальную историю в науку. Внутренняя свобода не появляется беспричинно. Ее нельзя воспитать, скажем, путём позитивных примеров. Для ее появления нужны равнозаконие и дружество долгие столетия, с жесткой социальной зависимостью она несовместима.

Историческая реальность есть не что иное, как неукоснительная связь между формой зависимости в обществе и душевно-духовным состоянием образующих его личностей. Историческую реальность нельзя выразить ни в какой абсолютной форме. Никакая форма всеобщего не может быть истинной, если ей навязали то или иное абсолютное начало. Именно несостоятельность абсолютизаций в философии истории есть косвенное доказательство того факта, что действительные законы истории подчинены тотальной реальности.

Леонард Нефедов

г. Самара

Тел.: 8 917 117 2991

Тел.: 8 917 152 3986

Леонард Нефедов. ТОТАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ

Искажения всюду, где ученые и философы пытались достигнуть всеобщего. В естествознании, математике, метафизики, философии истории.


ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ

Тотальная, или итоговая реальность, единство мира – темы заведомо проигрышные. Философы и ученые ныне серьезно не помышляют о действительном знании реальности. На наш взгляд, они поторопились*. Реальность оказалась вполне доступной познанию ученого и философа. Но для этого необходимы были условия, о которых ранее не подозревали исследователи. Эти новые условия, новые знания позволили им отказаться от наглядности абсолютной однонаправленности изменения, о которой, казалось бы, свидетельствует всё изменяемое в мире, но которая, вопреки этой наглядности, в абсолютной форме не существует. Существует только в качестве традиционно понимаемой определенности, которая, будучи рассмотрена с иной, не менее существенной позиции, лишается наглядности абсолютного существования.

Далее мы разъясним суть этой позиции. Это следует из подробного, предельно последовательного и честного анализа понятия сохранности.

Этот анализ, в сущности, заключен в обнаружении чрезвычайно судьбоносной ошибки в описании законов сохранения. Эта ошибка, разумеется, не касается самих великих отдельных законов сохранения. Она относится к не выдерживающему критики способу понимания и описания сохранения или, другими словами, к весьма устаревшей, если не сказать архаичной, философии традиционного понимания изменения. Здесь ученые, философы прошлого и нынешние находятся, так скажем, всё еще во власти геоцентрической системы (это сравнение, эта шутка напрашиваются ввиду крайней отсталости философии изменения, уже давно требующей радикальной реформы).

Изложение самого процесса обнаружения указанной ошибки представлено автором во введении в «Философию естествознания». Но здесь мы не можем обойтись без того, чтобы хотя бы вкратце не пояснить происхождения данной ошибки.

Известно, что суммарный импульс действующего объекта и объекта воздействия всегда равен нулю. Он равен нулю до воздействия, во время воздействия и после воздействия. Ученому нужно было поставить чрезвычайно важный, эпохальный вопрос о смысле и значении этого нуля или неизменности в изменении самым принципиальным, самым решительным образом, взывающим к чести учёного.

Сохранность, неизменность настоятельно требовала тотального и объективного признания. Но ученый во времена Майера в силу известных обстоятельств не мог решиться признать очевидное. Для него неизменностькоторая была и вечной повторяемостью оказалась чем-то виртуальным, нереальным. Ведь в таком случае следовало признать нечто совершенно абсурдное, нелепое. Следовало признать, что всё изменяемое еще и неизменно.

Нулевая повторяемость, неизменность имеет полное право на существование как неопровержимый факт. Но права этого она не получила и не могла получить, так как это полностью противоречило представлению о единстве, объективности и определенности знания. А это самое представление не было совершенным. Оно скорее соответствовало весьма косному мнению об изменении, которое представлялось единственно верным, действительным. И уж совершенно далеко это представление отстояло от полного признания дуальности в общем знании. Здесь симметрия, равнозначность противостоящих истин не были обретены. До этого было еще очень далеко.

Полная «откровенность» мира, природы, действительно соединяющей противоположное, оказалась непосильной ношей для ученого того времени с формально-логическим мышлением. Однако следует сказать, что были великие интуитивные догадки от Дж. Бруно до М. Планка. Например, было сказано: «вселенной не из чего возникать и не во что превращаться». Или: «ничто новое не порождается». Но они не обрели истины и значимости в отсутствие системы.

Естественно, что от принятия того, что казалось явным абсурдом, отказались, невзирая на неустранимый факт вечного сопровождения неизменностью всего изменяемого. Неизменность же признали чем-то номинальным, почти воображаемым и практически не существующим. Она никак не отражена в науке, где должна занимать на самом деле главенствующее общетеоретическое положение.Самое важное, самое необходимое, самое ценное, что только могло быть в распоряжении самой общей теории науки, было тихо опущено, отброшено за ненадобностью без разъяснений. Так незаметно была образована черная дыра в будущем общенаучном знании.

Эта ситуация практически ничем не отличается от ситуации, в которой математик приведен в недоумение очередным парадоксом.

Однако физики решили её весьма своеобразно. Решение её было противоправным. Они просто опустили одну сторону этого парадокса и оставили ту, которая была им по душе, ту, которая показалась им единственно верной.

Они поступили так как, если бы в парадоксе «я лгу» математик заявил бы, что произнесший это сказал чистую правду и так разрешил бы парадокс.

Прямым следствием ошибочного решения явилось включение законов сохранения в традиционную систему знания, где само собой предполагалось, что они были как бы в согласии и гармонии с традиционной абсолютной поступательностью изменения, необратимостью и стрелой времени. Однако это предположение было глубоко ошибочным и в высшей степени вредным для будущей науки. От этого решения следует категорически отказаться поскольку любой форме необратимости соответствует общесохранная обратимость или повторяемость.

Его следует назвать одним из самых непростительных насилий и заблуждений в науке, произошедших, правда, ради самых благих целей. Это было насилием ввиду известной предвзятости, необъективности, зашоренности ученых того времени. Они, не догадываясь об этом, сделали царицу науки подручной не очень образованной служанки. А если опустить образность сравнения, они, вовсе не понимая, не предполагая глобального смысла понятия сохранности, неизменности, которая только одна может определить, каким должно быть изменение, в действительности привязали, поставили это понятие в незаконную зависимость от уже готового, допотопного, весьма несовершенного понятия изменения.

До сих пор физики-механики глубоко убеждены, что покой только относителен и является частным случаем и результатом общего движения материи. Это, разумеется, верно, но это демонстрирует нам и совершенно явную ограниченность, узость понимания покоя, которые явились следствием замалчивания, забвения настоящей неизменности или неизменности во всеобщем смысле и страха перед тем самым «абсурдом», о котором говорилось выше.

Это насилие имело весьма пагубное воздействие на общетеоретическое состояние будущей науки и философии науки. Пренебрежение физиками-механиками вечным нулем, сопровождающим изменение, дуальностью не дало им возможности рассмотреть громадные, необыкновенные возможности и выводы, следующие из этой самой неизменности в случае, если ее признать неизменностью действительной, реальной, как этого требует объективность, опирающаяся на факты, и тут же освободить ее от неправомерной зависимости от традиционного или весьма несовершенного общетеоретического представления об изменении.

Дуальность и общесохранная обратимость, повторяемость мира на самом деле никак не мешала необратимости мира. Это две одинаково законные позиции рассмотрения этого мира. Неизменность и изменение традиционное, однонаправленное – только две одинаково законные неразрывные стороны этого мира. И из этого факта необходимо было извлечь совершенно неопровержимые множественные выводы. Выводы оказались ошеломляющими.

Совершенно очевидно, что указанная зависимость обрекла на немоту, лишила гласности ту сторону бытия, которая более чем что-либо была способна выразить истину этого мира.

Например, из действительного сохранения вовсе не следует вера в необратимость. Это убеждение ему навязано традиционным мышлением. Истина заключается в том, что только сам факт независимого сохранения свидетельствует нам о том, как возможно на самом деле изменение. А вместе с этим, как возможна, например, необратимость, причинно-следственная связь? Как возможна истинность дополнительная и однозначная? Что соответствует действительности – идеал «полной закономерности» или отсутствие однозначности? Что такое окончательная фундаментальность и последнее обоснование? Как отличаются реальность и существование? Как возможны абсолютизации в науке и философии науки? Как возможны причинность и детерминизм, естественное и сверхъестественное? Как возможно решение логических парадоксов? Что такое непротиворечивость математики? И многое иное. Только общая (т. е. независимая) сохранность играючи справилась с названными и иными проблемами. Без нее эти проблемы таковыми так и остались бы (см. «Философию естествознания» Л. Нефедова).

Для физиков начала, середины XIX века было очень важно, чтобы знание завершалось всеобщим и абсолютным определенным принципом, а вышеозначенный «абсурд» свидетельствовал о внесении в знание дуальности, противоречия, неопределенности, что приравнивалось к бессмыслице. Для знания, ориентированного на абсолют и полную достоверность, ясность, единство изменения и неизменного было категорически неприемлемым.

В наши времена становится всё более допустимым внесение дуальности, дополнительности в то, что ранее считалось традиционно целостным. Однако не существует общей концепции, которая узаконила бы реальное, дуальное, дополнительное в той же мере, как и традиционное однонаправленное изменение. Этому помешало то самое искажение (насилие) традиционной науки, о котором мы говорили выше. Действительность по природе своей дополнительна (нам удалось внести всеобщность в это понятие Н. Бора благодаря исправлению указанной выше ошибки). Действительность принципиально единоразлична, единопротивоположна. Только благодаря этому обстоятельству мы оказались в состоянии понять, что такое итоговая, тотальная реальность и единство мира.

Ученый, связывающий свою значимость с действительным знанием, не может не поставить вопрос о смысле вышеозначенного нуля с предельным вниманием исследователя.

Нынешнее поколение ученых уже не может страшить «абсурд», если у него есть возможность так или иначе знать естественную двойственность мира, если он видит известную равнозначность мира с однонаправленным движением и мира неизменного. Такого ученого не может не коробить нынешняя архаичная зависимость сохранности.

Нашим ученым предкам было простительно бояться указанного «абсурда» при их понимании объективности знания. В наше время это уже непростительно, так как прежнего представления об объективности знания более не существует.

Громадное большинство ученых начала, середины XIX века всем своим существом верили в аристотелевский тезис «Разделенное должно полагать разделенным». Ему в новое время вторил И. Кант: «Существуют только части и части частей».

Не подлежит никакому сомнению, что повальная вера в «разделенность» и «части» со стороны ученых была в высшей степени ожидаемой. Опираясь на эту самую веру, И. Кант осуществил знаменитую демонстрацию в своих знаменитых «антиномиях», дабы показать тщету опосредованного мышления метафизиков. Кант находит тщету философии в том, что одни верные, последовательно выводимые положения (тезисы) опровергаются противоположными, столь же верными и последовательно выводимыми антитезисами. К примеру, тезис: «Существует только простое», антитезис: «Нет ничего простого», или еще тезис: «Есть безусловно необходимая сущность», антитезис: «Нет безусловно необходимой сущности».

Антиномии долгое время слыли символом бесплодия разума, его тщетных попыток достигнуть всеобщего. Но это было одним из великих заблуждений нашей культуры. Кант показал вовсе не то, что хотел. В действительности Кант, не желая этого, поддержал будущие идеи Н. Бора. То, что продемонстрировал Кант, на самом деле было примером того, что «обратное высказывание также является истинным» (Н. Бор). От «идеала причинности» можно было отказаться только так. Н. Бор никак не мог придать всеобщую форму своему принципу дополнительности. Чтобы это сделать, он должен был освободить сохранение от указанной выше зависимости. Только в таком случае антиномии выражают два «противоположных по смыслу, но одинаково верных и необходимых взгляда на мир» (Н. Бор). В мире на самом деле безусловно простое и сложное – или необходимая сущность и ее отсутствие – представляют законное, неразрывное единство. Мир так устроен, что всё в нем делится на противоположное. Только так он существует. Всё в мире следует за тотальной реальностью или за общей сохранностью, за ее способностью быть изменением и неизменностью. Диаметрально противоположные взгляды на явление кардинально расходятся, но имеют в своем единстве равные права. Одно без другого не существует. Тезис и антитезис демонстрируют, что обратный взгляд также верен, как этого ожидал Н. Бор.

Вот это и есть настоящий (не взятый из философских опусов) пример единства противоположного. Признание его порой соседствует с драмой или трагедией науки, страшным противоборством, страхом перед признанием этого самого единства. Реальное единство противоположного воспринималось порой как крушение надежд ученого, иные из них расставались с жизнью или жалели, что не успели умереть.

Те, кто пытается понять суть этого единства, не видят зачастую, что их ждет тяжелое испытание на этом пути. На иное такое единство у многих попросту не хватит воображения. Оно их шокирует. Мы знаем, как определяли верх и низ Земли, выбирали геоцентризм или гелиоцентризм. Многих повергло в уныние единство корпускулы и волны, существование братьев-близнецов в 20 и 120 лет и многое иное. Другие распрощались с достоверностью математики. Иных шокировало единство изменения и неизменности. Было еще много причин для отчуждения.

Кант, не ведая об этом, по сути, указал нам на глубочайший принцип дополнительности, на итоговую реальность, на действительное будущее науки, на архаичность установления подчиненности сохранения, а вовсе не на тщету и униженность знания. Благодаря дополнительности (нулевой, неясной, неосязаемой, неопределенной повторяемости) мы теперь способны понять, что сохранность, неизменность и есть давно искомое единство мира и тотальная реальность. Любые абсолютные категории здесь излишни, недопустимы. Единство мира не что иное, как вечное следование «тожеств» (Гёте). Это и есть то самое единственно возможное единство, которое тщетно искали в абсолютных категориях.

Однонаправленность и необратимость, разумеется, верны для всякого определенного исследования. Однако всеобщее принципиально отлично от этого исследования именно потому, что для него ничего абсолютно определенного не существует. Для него существует только переходящее тотальное тожество, или отсутствие абсолютного изменения.

К. Поппер указывал нам на ту или иную границу, где закон теряет свою строгость, опровергается. Нетрудно видеть, что в развивающейся науке мы, согласно Попперу, как кажется, не найдем вечных законов. Развитие науки всякому закону обещает трансформацию, и только понятие сохранности является тем принципом, который не изменяется никогда, хотя формы, виды сохранения могут значительно меняться. Сразу после Большого Взрыва они были иными. До Большого Взрыва, каков бы он ни был, нулевое состояние мира никому не покажется сомнительным. Любой, даже самый грандиозный, переход есть только смена состояний покоя, неизменности мира. Абсолютного ничто в этом мире не может быть принципиально. Именно это делает его исключительным законом, реальностью. Это принципиальное несходство со всеми иными законами ставит сохранность на центральное и, как увидим в «Философии естествознания» Л. Нефедова, законообразующее место в науке. Только она «определяет» сущность науки, всякую совокупность ее закономерностей любой эпохи. Только она способна «расшифровать» все существующие общетеоретические загадки науки.

К. Поппер полагал, что фальсифицируемость должна распространяться на любой закон без ограничений. Но это вовсе не так. Фальсифицируемость не в состоянии распространяться на принцип, имеющий неограниченное применение, неизменность, вечную повторяемость. Такова общая сохранность. Не может нечто стать недействительным в знании всеобщего, если оно представлено тотальной неизменностью. Она является тем единственным законом, перед которым принцип фальсифицируемости сам фальсифицируется. И то и другое с одинаковой достоверностью следует из самой действительности, из ее противоположных в едином сторон.

Получается следующая картина. Этот поток изменяемого мира, с одной стороны, следует стреле времени, необратим, а с другой, он в силу бесконечной повторяемости или нулевого равенства всего в процессе изменяемости вечно обратим, является итоговой, тотальной реальностью, единством мира. Итоговой реальностью может быть только бесконечно повторяемое. Иного претендента на реальность в мире не существует.

Мы смогли увидеть вышеозначенную ошибку только потому, что мы, так сказать, предоставили самой сохранности судить о том, каким может быть в действительности изменение. Оказалось, что сохранение и обратимость принципиально исключают абсолютную поступательность и необратимость, хотя они, разумеется, имеют место в любом конкретном изменении. Стрела времени, если ей придается абсолютный смысл, есть не что иное, как продукт наглядности – точно такой, как движение Солнца вокруг Земли. Никто не может отрицать увеличение скорости свободного падения предмета, скажем, за одну секунду. Но это определение не абсолютно, так как на это увеличение скорости была затрачена известная сила притяжения Земли, демонстрируя ноль суммарного взаимодействия, обратимость. Нет абсолютных определений там, где существует бесконечная компенсация сил, сводящая всё к нулю изменения. Абсолют несовместим с миром, который есть тожество всего иного, с миром тотально дуальным.

В свое время физики, не приняв во внимание факта нулевого, неизменного состояния мира, вроде бы избежали противоречия и, казалось, избавились от необходимости учитывать естественное (не абсолютное) парадоксальное, дуальное как обычное состояние мира. Но со временем оно стало проникать в науку в качестве неразрешимых проблем, парадоксов. Естественное дуальное, противоречивое выгнали в дверь, но оно проникло в ином виде в окно науки. А этот иной абсолютный вид парадоксального не что иное, как, например, реакция математической реальности на попытку насилия над собой. Именно так возник третий кризис математики. Как только будет осознана ошибка помещения явления сохранности в традиционную схему понимания изменения, тут же исчезнет этот кризис вместе со многими иными проявлениями невежества, следуемыми из того обстоятельства, что указанная выше ошибка не была исправлена.

И для ученого, и для философа, если они стремятся ответить на вопрос, как возможны единство мира и тотальная реальность, этого можно достигнуть только в одном случае. Вместе с этим ответом они должны ответить на важнейший вопрос философии: как возможно отношение? Сохранность, или общая сохранность, то есть та, которая больше не находится в зависимости (под гнетом) от устаревшей традиционной установки во взгляде на изменение, отвечает на оба вопроса с исчерпывающей достоверностью. А именно: любое изменение есть непременно и неизменность, а всякое отношение есть всегда и безотносительность. Иными словами, и изменение, и отношение могут быть поняты только как дополнительные. Дополнительность – способ существования мира. Мир принципиально дополнителен. Вечную дополнительность производит вечная повторяемость равенств мира. А философы, ученые стремились видеть в нем или абсолютную идею, или нерушимый, завершенный закон.




Леонард Нефедов
г. Самара
Тел.: 8 917 117 2991
Тел.: 8 917 152 3986


*Примеры неудач, великих трудностей у учёных в решении некоторых проблем включающих понятие тотальной всеобщности перенесены в конец работы.

Jan. 29th, 2015

Анонс книги Л. Нефедова «Величие и падение общества. Часть II. Непротиворечивая философия истории»

От издателя

Намереваясь начать публикацию глав книги Непротиворечивая философия истории, представляющей собой вторую часть труда Л. Нефедова Величие и падение общества, я обратился к автору с просьбой дать некое введение, которое представило бы читателю и самого автора, и его труд. Объяснялось это тем, что изданный ГЛК Очерк итоговой философии вызвал интерес, значительно меньший того, какого, на мой взгляд, он заслуживает, хотя среди немногочисленных отзывов на книгу были и очень положительные, и просто восторженные. В наше время трудно представить некоего изъятого из действительности неангажированного мыслителя, стоящего вне партий, вне кланов. Но автор итоговой философии ничего не ответил на мой вопрос, потому что для него он был ненужным и лишним: он проявил подлинную неангажированность, ничего не рассказав о себе, и в присланной преамбуле указав на то, что было самым важным в тексте его философии истории: историческую реальность. Поэтому я могу сказать об авторе только то, что он, живя в России, никогда не работал как профессиональный философ ни во времена Советского союза, ни после его распада.

На презентации книги Очерк итоговой философии в Доме Русского Зарубежья четыре года назад Светлана Викторовна Месяц (Институт философии РАН) заметила, что книга со всей очевидностью «явилась плодом глубоких внутренних раздумий… родилась из бескорыстного живого интереса к предмету, который отличает всякую истинную философию» (http://www.bfrz.ru/?mod=news&id=460). Мои воспоминания о недолгом, но очень важном для меня личном общении с автором итоговой философии (мы вместе проучились год на философском факультете МГУ) сохраняют именно этот образ подлинной и поистине благородной приверженности к философии…

В предисловии автора к Очерку итоговой философии о самом намерении представить таковую читаем: «Мы могли бы принять обвинение в безумии, но только в том смысле, который придавал этому термину Н. Бор, считающий, что для решения не решаемых традиционными методами проблем необходима известная доля безумия, которую потом объявят настоящим разумом. Не существует в философии проблем с бессрочным табу. Данная публикация начинает изображение итоговой картины мира» (http://www.mgl.ru/library/6/Nefedov_philosophy.html; см также обращение автора к читателю в связи с выходом Очерка итоговой философии http://mgl-ru.livejournal.com/54191.html).

Публикация, предпринимаемая теперь, продолжает изложение итоговой философии в одном важнейшем ее аспекте: речь пойдет – как ясно из названия – о труде по философии истории, труде, который представляется мне значительным для нашей современности именно в силу его внеклановости и замечательной преданности подлинному величию и высоте человеческого духа.

Сегодня очень трудно составить убедительное представление об истинной философии и истинном философе. Еще труднее найти у кого-то в этом вопросе понимание, которое не было бы результатом (или требованием) принадлежности к тому или иному философскому клану, кружку, компании. Но если фигура неангажированного философа стоит под вопросом, то неангажированный читатель – едва ли не более редкая птица, чем неангажированный философ.

И если подлинный философ для меня – всегда некая загадочная и в конечном счете одинокая фигура, своим путем одна бегущая к Одному; то каков неангажированный читатель и может ли вообще быть такой?

И если фигура подлинного философа всегда связана с представлением и о подлинном величии, которое доступно человеческой мысли и при этом никак не связана с мелким самодовольством эрудита в той или иной области, то как представить фигуру неангажированного читателя?

Понятно, что соображения карьеры, сиюминутного общественного признания тем более не должны иметь для философа какого-нибудь значения: ничего, кроме приверженности истине; но, может быть, именно этим – приверженностью истине – должен отличаться и неангажированный читатель, читающий неангажированного философа только ради того, чтобы с его помощью попытаться разглядеть один из узких путей, выводящих нас к безвидному полю истинного бытия?

Но понимая при этом, что любая философия (даже первая, которая, как известно, ближе всех к Богу) остается человеческой наукой, и она может свидетельствовать как о человеческом величии, так и о человеческом убожестве; то не вправе ли мы и в неангажированном читателе видеть это единственное человеческое величие – преклонение перед истиной; а любую ангажированность читателя философских текстов – за исключением ангажированности истиной – воспринимать как свидетельство человеческого убожества?...

Можно задавать еще много таких вопросов, – и прежде всего о самой возможности и уместности задавать вопросы об истине и человеческом величии и убожестве; поэтому остановимся на этом, указав только, что именно об этом – о человеческом величии и убожестве – идет речь в книге Л. Нефедова. А для того, чтобы читателю эпохи After Postmodernism с самого начала стало ясно, вызовет ли подход Л. Нефедова его сочувствие или нет, приведу из его книги несколько цитат.



«Прототипы Терсита или Яго не способны представить нам ни сущность зла, ни описать Гомера или Шекспира… Полонию не по уму ни Гамлет, ни Шекспир».

«Универсально развитый человек многовариантен, т.е. практически содержит в себе алгоритмы многих иных объективных существований. В ином случае Гомер, Софокл или Шекспир не могли бы воспроизвести вереницы самых разных характеров, а мы не могли бы восторгаться этими драматургами. Великий писатель не просто воспроизводит, объективирует ту или иную субъективность, но – что естественно – выстраивает их в определенной иерархии. Если автор проникает в данный исторический материал настолько, что видит действительные различия разных субъектов истории, то это будет залогом непременного научного продвижения».

«Судить обо всех формах человеческого утверждения можно только с позиции наивысших форм, но никак не наоборот. Только так и можно внести свет в эту древнюю проблему. Спрашивается, кто на самом деле может нам поведать, например, о человеческом лицемерии? Мольер или созданный им герой его комедии Тартюф? – Ныне, когда тартюфы стали постмодернистами, этот вопрос для них лишен смысла…».

«Если кто-то настаивает на крайнем субъективизме восприятия, он неизбежно становится на позицию гегелевской коровы, которая, как известно, оказалась самым субъективным существом. Даже самый простой человек без труда объективирует скареда, лицемера, задаваку, враля или труса. Для таких же, как Шекспир, Гёте или Пушкин просто нет преград для действительной объективации».

«Для теоретика истории важно знать, сохраняется ли доблесть духа, соборность и внутренняя свобода в народе или идет на убыль. Важнее этого для историка нет ничего. Это, так или иначе, понимали многие. И некоторые философы, начиная с Платона, могли поставить диагноз больному обществу…».

Л. Нефедов. Преамбула к понятию исторической реальности

В самых различных, порой яростных спорах на самые разные темы, философы истории, историки, обществоведы, политологи, стремящиеся к объективному, широкомасштабному описанию истории, приводят порой очень достоверные, казалось, неопровержимые аргументы. Но другие философы, историки, политологи приводят аргументы противоположные, представляющиеся им не менее истинными, во всяком случае, достоверными. Создается впечатление, что большое количество споров в печати и на телевидении, бесконечные ток-шоу на темы, имеющие общеисторическое или общесоциальное значение, просто обречены на вечные повторения, на полную безрезультатность, и в конечном счете бессмысленность. В вечном противостоянии позиций, спорящие стороны не могут выработать некую истину, которая бы устраивала всех. И это невзирая на то, что, например, русские спорщики в целом обычно бывают очень неплохо оснащены различными познаниями, имеющими отношение к выбранной для обсуждения теме. Тем не менее, при хорошей образованности и предельной добросовестности иных спорщиков их активность в конечном счете более всего смахивает на толчение воды в ступе.

Нет ни малейшего продвижения по существу противостояния. Каждый полагается на свою интуицию, на подтверждающие его идею примеры.

В наши дни на Западе происходит резкая смена ценностей, смена былых стандартов, норм морали. Происходит отказ от понимания того, что такое хорошо и что такое плохо. Для тех, кто продолжает держаться этих самых былых ценностей, так называемые новые стандарты либеральной свободы представляются низкими, вовсе не соответствующими достоинству настоящего человека. Таким людям отвратительна, например, сама мысль о том, что человек, оставаясь в здравом уме, может вступить в политическую партию педофилов. Однако их убежденность держится только на некой интуиции. Но у пошлости, безмыслия и полной беспринципности тоже есть своя интуиция.

Свою верную интуицию обществоведы, придерживающиеся высоких традиционных ценностей, подкрепить не сумели. Этого не смогли они сделать даже в гораздо более благоприятные времена для философского творчества. Есть немало историков, которые считают, что Рим – даже в эпоху его падения и нравственного растления – был хранителем религиозного чувства и примером подражания для варваров. И эти историки воспевают военное могущество угасающего Рима, его великий опыт в строительстве, в различных сферах практической жизни.

Но другие историки считают, что поздний Рим или поздняя Византия настолько утратили свой нравственный облик, внутреннюю свободу, что им нужны были только сомнительные удовольствия, и все меньше и меньше – дружба, семья, дети.

Кто прав? Правы те историки, которые понимают, что судить об истории можно только с позиции высокого утверждения. Значит, правы вторые. Ни военное могущество, ни развитая индустрия не являются настоящим прогрессом в обществе.

Когда нет понятия исторической реальности, нет безупречно выработанного способа дать универсальную историческую и социальную оценку событий, общественных явлений, личностей, тогда нет возможности противостоять тем, кто стирает различия между добром и злом, нравственным и безнравственным, тем, кто утверждает, что эти понятия – только мифы, что они всегда принципиально относительны.
Пока не выработан универсальный взгляд на общество, радикальный плюрализм оценок, свойственный постмодернизму, и сам постмодернизм будут жить.

Без понятия исторической реальности обществоведу не преодолеть нищеты социально-исторического, ультралиберального мышления. Вне этого невозможно доказательство предпочтения (преимущества) добра, высшей культуры, высокой нравственности.

Добросовестного, сторонящегося партийного духа исследователя не покидает вопрос о том, как достичь истинной достоверности философии истории, политологии, всех ценностных учений. Такие исследователи, можно сказать, догадываются, что в поиске последнего основания ценностных наук содержится какой-то очень существенный изъян, который создает в философии некое странное многоголовье и в то же время приводит к ее стагнации.

Мой опыт привел меня к мысли, что такой добросовестный исследователь неизбежно должен предполагать некую возможность универсальной философии, которая в наиболее глубокой своей основе не подлежит дальнейшим изменениям.

Уже давно, особенно на Западе, философы считают, что никакой такой основы нет и быть не может. Подобное мнение открывает полный простор безответственному плюрализму мнений, что мы и видим в постмодернизме.

Картина получается следующая: многочисленные философы, глобальные историки, общие социологи, обществоведы в своих статьях, книгах должны настаивать на тех или иных крайностях, то есть на неких взглядах, которым противостоит противоположный, но, как кажется, не менее достоверный взгляд. Позиция со всех сторон очень уязвимая. Она выдает с головой несовершенство, ущербность современного философского мышления. Эта ущербность – неизбежный результат того, что мышление эпохи модерна и постмодерна пасовало перед проблемой создания понятия реальности, поиска истинной объективности исследования в гуманитарных науках. Но ввиду бессилия современной философии эта весьма ущербная ситуация просто замалчивается.

Следует сказать, что отступление, остановка мышления перед трудностью создания единой истины является ничем иным, как ошибкой, великим недоразумением в истории европейской культуры.

В чем прежде всего состояла эта ошибка? – В неисполненном требовании найти причину расхождений во всех ценностных науках. Почему же этого не было сделано? – Да именно потому, что сами ценности, традиционные важнейшие положения, которыми оперировали философы, представлялись заведомо отдельными понятиями. Именно это определяло неуспех общих теоретических представлений. Мимо внимания философов, аксиологов, социологов странным образом проходило то обстоятельство, что их важнейшие исходные положения (понятия пользы, выгоды, власти, свободы, счастья и др.) в действительности могут быть ничтожными, а могут быть и великими. При ближайшем рассмотрении высшего интереса, великой пользы настоящей власти и т.д. высшие смыслы этих понятий попросту совпадают. Они могут вполне совпадать в одном человеке. Власть Перикла, его счастье, его свобода, его выгода практически ничем не различаются. Но не различаются также и все ничтожные качества, если они представлены в одном человеке с ничтожным самоутверждением.

Разумеется, для историков, политологов, социологов есть масса материала, который не ведет к общим вопросам, решение которых находится в ведении совершенной философии истории. С легкостью и без ущерба для существа дела эти общие вопросы может обойти, например, история строительства акведуков, история появления оружия в различных армиях мира, история выведения цветов и т.п.

Споры философов вызываются иными темами. Историков глобального изменения общества, например, интересуют причины величия и падения Рима, или почему притягательность демократических отношений на современном Западе так сильно померкла, почему религиозный дух и былой высокий нравственный облик перестает быть приметой облика современных европейцев. И мы сплошь и рядом наблюдаем полное расхождения между философами в оценке этих вопросов.

Универсальное решение старинной проблемы наступает только в том случае, если мы, наконец, понимаем известное сходство и даже единство всех указанных как высших, так и всех низших положений.

Судить обо всех формах человеческого утверждения можно только с позиции наивысших форм, но никак не наоборот. Только так и можно внести свет в эту древнюю проблему. Спрашивается, кто на самом деле может нам поведать, например, о человеческом лицемерии? Мольер или созданный им герой его комедии Тартюф? – Ныне, когда тартюфы стали постмодернистами, этот вопрос для них лишен смысла.

Такие люди, как Шекспир или Пушкин сумели возвыситься до осознания мира людей, так как сердца всех были открыты их взору. Философия ценностных наук возможна только с позиции универсального утверждения.

Помимо понимания известного единства различных ведущих этических понятий, философу необходимо знать, что существуют диаметрально противоположные формы зависимости в отношениях людей и их связь с высотой человеческого утверждения. Одна форма зависимости ведет к величию духа человека, другая к падению, исчезновению этого духа. Вот эта связь и объясняет сущность величайших исторических изменений. Философ знает наиважнейшее, если знает, как изменяются люди, и какими людьми общество прирастает.

Такое соответствие и есть историческая реальность. В условиях социального утверждения наблюдается рост человеческого духа, внутренней свободы. В условиях социального отчуждения универсальность человеческого духа, его нравственная высота исчезают. И это многократно подтверждает всемирная история…