?

Log in

Jan. 29th, 2015

Анонс книги Л. Нефедова «Величие и падение общества. Часть II. Непротиворечивая философия истории»

От издателя

Намереваясь начать публикацию глав книги Непротиворечивая философия истории, представляющей собой вторую часть труда Л. Нефедова Величие и падение общества, я обратился к автору с просьбой дать некое введение, которое представило бы читателю и самого автора, и его труд. Объяснялось это тем, что изданный ГЛК Очерк итоговой философии вызвал интерес, значительно меньший того, какого, на мой взгляд, он заслуживает, хотя среди немногочисленных отзывов на книгу были и очень положительные, и просто восторженные. В наше время трудно представить некоего изъятого из действительности неангажированного мыслителя, стоящего вне партий, вне кланов. Но автор итоговой философии ничего не ответил на мой вопрос, потому что для него он был ненужным и лишним: он проявил подлинную неангажированность, ничего не рассказав о себе, и в присланной преамбуле указав на то, что было самым важным в тексте его философии истории: историческую реальность. Поэтому я могу сказать об авторе только то, что он, живя в России, никогда не работал как профессиональный философ ни во времена Советского союза, ни после его распада.

На презентации книги Очерк итоговой философии в Доме Русского Зарубежья четыре года назад Светлана Викторовна Месяц (Институт философии РАН) заметила, что книга со всей очевидностью «явилась плодом глубоких внутренних раздумий… родилась из бескорыстного живого интереса к предмету, который отличает всякую истинную философию» (http://www.bfrz.ru/?mod=news&id=460). Мои воспоминания о недолгом, но очень важном для меня личном общении с автором итоговой философии (мы вместе проучились год на философском факультете МГУ) сохраняют именно этот образ подлинной и поистине благородной приверженности к философии…

В предисловии автора к Очерку итоговой философии о самом намерении представить таковую читаем: «Мы могли бы принять обвинение в безумии, но только в том смысле, который придавал этому термину Н. Бор, считающий, что для решения не решаемых традиционными методами проблем необходима известная доля безумия, которую потом объявят настоящим разумом. Не существует в философии проблем с бессрочным табу. Данная публикация начинает изображение итоговой картины мира» (http://www.mgl.ru/library/6/Nefedov_philosophy.html; см также обращение автора к читателю в связи с выходом Очерка итоговой философии http://mgl-ru.livejournal.com/54191.html).

Публикация, предпринимаемая теперь, продолжает изложение итоговой философии в одном важнейшем ее аспекте: речь пойдет – как ясно из названия – о труде по философии истории, труде, который представляется мне значительным для нашей современности именно в силу его внеклановости и замечательной преданности подлинному величию и высоте человеческого духа.

Сегодня очень трудно составить убедительное представление об истинной философии и истинном философе. Еще труднее найти у кого-то в этом вопросе понимание, которое не было бы результатом (или требованием) принадлежности к тому или иному философскому клану, кружку, компании. Но если фигура неангажированного философа стоит под вопросом, то неангажированный читатель – едва ли не более редкая птица, чем неангажированный философ.

И если подлинный философ для меня – всегда некая загадочная и в конечном счете одинокая фигура, своим путем одна бегущая к Одному; то каков неангажированный читатель и может ли вообще быть такой?

И если фигура подлинного философа всегда связана с представлением и о подлинном величии, которое доступно человеческой мысли и при этом никак не связана с мелким самодовольством эрудита в той или иной области, то как представить фигуру неангажированного читателя?

Понятно, что соображения карьеры, сиюминутного общественного признания тем более не должны иметь для философа какого-нибудь значения: ничего, кроме приверженности истине; но, может быть, именно этим – приверженностью истине – должен отличаться и неангажированный читатель, читающий неангажированного философа только ради того, чтобы с его помощью попытаться разглядеть один из узких путей, выводящих нас к безвидному полю истинного бытия?

Но понимая при этом, что любая философия (даже первая, которая, как известно, ближе всех к Богу) остается человеческой наукой, и она может свидетельствовать как о человеческом величии, так и о человеческом убожестве; то не вправе ли мы и в неангажированном читателе видеть это единственное человеческое величие – преклонение перед истиной; а любую ангажированность читателя философских текстов – за исключением ангажированности истиной – воспринимать как свидетельство человеческого убожества?...

Можно задавать еще много таких вопросов, – и прежде всего о самой возможности и уместности задавать вопросы об истине и человеческом величии и убожестве; поэтому остановимся на этом, указав только, что именно об этом – о человеческом величии и убожестве – идет речь в книге Л. Нефедова. А для того, чтобы читателю эпохи After Postmodernism с самого начала стало ясно, вызовет ли подход Л. Нефедова его сочувствие или нет, приведу из его книги несколько цитат.



«Прототипы Терсита или Яго не способны представить нам ни сущность зла, ни описать Гомера или Шекспира… Полонию не по уму ни Гамлет, ни Шекспир».

«Универсально развитый человек многовариантен, т.е. практически содержит в себе алгоритмы многих иных объективных существований. В ином случае Гомер, Софокл или Шекспир не могли бы воспроизвести вереницы самых разных характеров, а мы не могли бы восторгаться этими драматургами. Великий писатель не просто воспроизводит, объективирует ту или иную субъективность, но – что естественно – выстраивает их в определенной иерархии. Если автор проникает в данный исторический материал настолько, что видит действительные различия разных субъектов истории, то это будет залогом непременного научного продвижения».

«Судить обо всех формах человеческого утверждения можно только с позиции наивысших форм, но никак не наоборот. Только так и можно внести свет в эту древнюю проблему. Спрашивается, кто на самом деле может нам поведать, например, о человеческом лицемерии? Мольер или созданный им герой его комедии Тартюф? – Ныне, когда тартюфы стали постмодернистами, этот вопрос для них лишен смысла…».

«Если кто-то настаивает на крайнем субъективизме восприятия, он неизбежно становится на позицию гегелевской коровы, которая, как известно, оказалась самым субъективным существом. Даже самый простой человек без труда объективирует скареда, лицемера, задаваку, враля или труса. Для таких же, как Шекспир, Гёте или Пушкин просто нет преград для действительной объективации».

«Для теоретика истории важно знать, сохраняется ли доблесть духа, соборность и внутренняя свобода в народе или идет на убыль. Важнее этого для историка нет ничего. Это, так или иначе, понимали многие. И некоторые философы, начиная с Платона, могли поставить диагноз больному обществу…».

Л. Нефедов. Преамбула к понятию исторической реальности

В самых различных, порой яростных спорах на самые разные темы, философы истории, историки, обществоведы, политологи, стремящиеся к объективному, широкомасштабному описанию истории, приводят порой очень достоверные, казалось, неопровержимые аргументы. Но другие философы, историки, политологи приводят аргументы противоположные, представляющиеся им не менее истинными, во всяком случае, достоверными. Создается впечатление, что большое количество споров в печати и на телевидении, бесконечные ток-шоу на темы, имеющие общеисторическое или общесоциальное значение, просто обречены на вечные повторения, на полную безрезультатность, и в конечном счете бессмысленность. В вечном противостоянии позиций, спорящие стороны не могут выработать некую истину, которая бы устраивала всех. И это невзирая на то, что, например, русские спорщики в целом обычно бывают очень неплохо оснащены различными познаниями, имеющими отношение к выбранной для обсуждения теме. Тем не менее, при хорошей образованности и предельной добросовестности иных спорщиков их активность в конечном счете более всего смахивает на толчение воды в ступе.

Нет ни малейшего продвижения по существу противостояния. Каждый полагается на свою интуицию, на подтверждающие его идею примеры.

В наши дни на Западе происходит резкая смена ценностей, смена былых стандартов, норм морали. Происходит отказ от понимания того, что такое хорошо и что такое плохо. Для тех, кто продолжает держаться этих самых былых ценностей, так называемые новые стандарты либеральной свободы представляются низкими, вовсе не соответствующими достоинству настоящего человека. Таким людям отвратительна, например, сама мысль о том, что человек, оставаясь в здравом уме, может вступить в политическую партию педофилов. Однако их убежденность держится только на некой интуиции. Но у пошлости, безмыслия и полной беспринципности тоже есть своя интуиция.

Свою верную интуицию обществоведы, придерживающиеся высоких традиционных ценностей, подкрепить не сумели. Этого не смогли они сделать даже в гораздо более благоприятные времена для философского творчества. Есть немало историков, которые считают, что Рим – даже в эпоху его падения и нравственного растления – был хранителем религиозного чувства и примером подражания для варваров. И эти историки воспевают военное могущество угасающего Рима, его великий опыт в строительстве, в различных сферах практической жизни.

Но другие историки считают, что поздний Рим или поздняя Византия настолько утратили свой нравственный облик, внутреннюю свободу, что им нужны были только сомнительные удовольствия, и все меньше и меньше – дружба, семья, дети.

Кто прав? Правы те историки, которые понимают, что судить об истории можно только с позиции высокого утверждения. Значит, правы вторые. Ни военное могущество, ни развитая индустрия не являются настоящим прогрессом в обществе.

Когда нет понятия исторической реальности, нет безупречно выработанного способа дать универсальную историческую и социальную оценку событий, общественных явлений, личностей, тогда нет возможности противостоять тем, кто стирает различия между добром и злом, нравственным и безнравственным, тем, кто утверждает, что эти понятия – только мифы, что они всегда принципиально относительны.
Пока не выработан универсальный взгляд на общество, радикальный плюрализм оценок, свойственный постмодернизму, и сам постмодернизм будут жить.

Без понятия исторической реальности обществоведу не преодолеть нищеты социально-исторического, ультралиберального мышления. Вне этого невозможно доказательство предпочтения (преимущества) добра, высшей культуры, высокой нравственности.

Добросовестного, сторонящегося партийного духа исследователя не покидает вопрос о том, как достичь истинной достоверности философии истории, политологии, всех ценностных учений. Такие исследователи, можно сказать, догадываются, что в поиске последнего основания ценностных наук содержится какой-то очень существенный изъян, который создает в философии некое странное многоголовье и в то же время приводит к ее стагнации.

Мой опыт привел меня к мысли, что такой добросовестный исследователь неизбежно должен предполагать некую возможность универсальной философии, которая в наиболее глубокой своей основе не подлежит дальнейшим изменениям.

Уже давно, особенно на Западе, философы считают, что никакой такой основы нет и быть не может. Подобное мнение открывает полный простор безответственному плюрализму мнений, что мы и видим в постмодернизме.

Картина получается следующая: многочисленные философы, глобальные историки, общие социологи, обществоведы в своих статьях, книгах должны настаивать на тех или иных крайностях, то есть на неких взглядах, которым противостоит противоположный, но, как кажется, не менее достоверный взгляд. Позиция со всех сторон очень уязвимая. Она выдает с головой несовершенство, ущербность современного философского мышления. Эта ущербность – неизбежный результат того, что мышление эпохи модерна и постмодерна пасовало перед проблемой создания понятия реальности, поиска истинной объективности исследования в гуманитарных науках. Но ввиду бессилия современной философии эта весьма ущербная ситуация просто замалчивается.

Следует сказать, что отступление, остановка мышления перед трудностью создания единой истины является ничем иным, как ошибкой, великим недоразумением в истории европейской культуры.

В чем прежде всего состояла эта ошибка? – В неисполненном требовании найти причину расхождений во всех ценностных науках. Почему же этого не было сделано? – Да именно потому, что сами ценности, традиционные важнейшие положения, которыми оперировали философы, представлялись заведомо отдельными понятиями. Именно это определяло неуспех общих теоретических представлений. Мимо внимания философов, аксиологов, социологов странным образом проходило то обстоятельство, что их важнейшие исходные положения (понятия пользы, выгоды, власти, свободы, счастья и др.) в действительности могут быть ничтожными, а могут быть и великими. При ближайшем рассмотрении высшего интереса, великой пользы настоящей власти и т.д. высшие смыслы этих понятий попросту совпадают. Они могут вполне совпадать в одном человеке. Власть Перикла, его счастье, его свобода, его выгода практически ничем не различаются. Но не различаются также и все ничтожные качества, если они представлены в одном человеке с ничтожным самоутверждением.

Разумеется, для историков, политологов, социологов есть масса материала, который не ведет к общим вопросам, решение которых находится в ведении совершенной философии истории. С легкостью и без ущерба для существа дела эти общие вопросы может обойти, например, история строительства акведуков, история появления оружия в различных армиях мира, история выведения цветов и т.п.

Споры философов вызываются иными темами. Историков глобального изменения общества, например, интересуют причины величия и падения Рима, или почему притягательность демократических отношений на современном Западе так сильно померкла, почему религиозный дух и былой высокий нравственный облик перестает быть приметой облика современных европейцев. И мы сплошь и рядом наблюдаем полное расхождения между философами в оценке этих вопросов.

Универсальное решение старинной проблемы наступает только в том случае, если мы, наконец, понимаем известное сходство и даже единство всех указанных как высших, так и всех низших положений.

Судить обо всех формах человеческого утверждения можно только с позиции наивысших форм, но никак не наоборот. Только так и можно внести свет в эту древнюю проблему. Спрашивается, кто на самом деле может нам поведать, например, о человеческом лицемерии? Мольер или созданный им герой его комедии Тартюф? – Ныне, когда тартюфы стали постмодернистами, этот вопрос для них лишен смысла.

Такие люди, как Шекспир или Пушкин сумели возвыситься до осознания мира людей, так как сердца всех были открыты их взору. Философия ценностных наук возможна только с позиции универсального утверждения.

Помимо понимания известного единства различных ведущих этических понятий, философу необходимо знать, что существуют диаметрально противоположные формы зависимости в отношениях людей и их связь с высотой человеческого утверждения. Одна форма зависимости ведет к величию духа человека, другая к падению, исчезновению этого духа. Вот эта связь и объясняет сущность величайших исторических изменений. Философ знает наиважнейшее, если знает, как изменяются люди, и какими людьми общество прирастает.

Такое соответствие и есть историческая реальность. В условиях социального утверждения наблюдается рост человеческого духа, внутренней свободы. В условиях социального отчуждения универсальность человеческого духа, его нравственная высота исчезают. И это многократно подтверждает всемирная история…